Летать!

Иногда, в детстве, на даче, я разбегался и прыгал в даль. И мне казалось что я лечу. Нет... "казалось", это взрослыми словами и восприятием. Я верил, что я лечу. Я летел.
Я мало помню из детства. Моя память оказалась весьма недолговечной и большая часть жизни из до-тинэйджерской канула в лету, некоторые моменты остались. Снимками. Фотографиями на стенах чужих квартир, которые я совершенно неожиданно обнаруживаю сталкиваясь с тем или иным сценарием жизни....
И я помню я летел. Не долго, не далеко. Просто летел. Справа был лес, под ногами трава и кочки, которых стоило избегать при посадке. И где-то там в перспективе обед.

А теперь не верю. Не верю что взлечу. Да и прыгнуть по настоящему не могу. Не потому, что не хватает сил или толстый. Нет, худой и силы есть... Зажатость. Взрослость. Не разбежишься и не прыгнешь. То есть, на роликах ещё можешь что-нибудь этакое совершить... Но! Не веришь, что взлетишь. И вот я задумываюсь... а что ЕСЛИ... если всё дело в вере. Нет, дело не в том, что вооот яяяя напримеееер повеееерю. И наверное сейчас взлечу. Мозг человека, его подсознание и всё остальное уже к 14 годам на столько нашпиговывается миром с его правилами, что способность верить остается только у идиотов, кои в конечном счёте переходят в статус религиозных фанатиков. Правда летать они не могут, потому что, как правило, к земле их пришпиливают их святые... Но это даже не их проблемы (они-то как раз счастливы).

А вот где свобода? Не свобода действий... нет. Была ли она в детстве? Ну в общем конечно была, но только была свободой от собственных предрассудков. А вот другая свобода... магическая в переносном смысле. Свобода нашей мысли и нашей веры. Свобода видения мира незамаранным грязью опыта предыдущих поколений.

Я не просто перестал летать. Я постепенно спустился на землю так низко, что увидел всех микробов во всем их невеличии и ужасе. Я понял, что мир несовершенен. Я понял, что несправедливость - норма. Для 14 лет таких откровений было слишком много. Братья Карамазовы.. телевизор. Особенно учитывая то, что я уже ясно ощущал себя в роли поэта и живо чувствовал фразу Пушкина, что трещина мира проходит через моё сердце. Она там и проходила. Она расколола моё сердце года на всё это время. А может и на всю жизнь. Мои стихи питались моей болью за весь мир. Меня ломало, как наркомана, от всей несправедливости наводнившей вселенную. И я четко осозновал, что я в этом мире ничего не смогу изменить. Ни кто не сможет.

Эта безисходность наполнила моё сердце такой болью, что я в первый раз попробовал расстаться с жизнью. Как выяснилось, делал я всё неправильно. К тому же всё равно дверь вышибли. Не суть. Суть в том, что от неудавшихся попыток появилось чувство некоторой свободы - свободы от предрассудков, от мира, от границ. От общественной морали и от ценностей. Вот одна ценность - сейчас ты дышишь, а потом всё. Всё окончено. Все ценности сосредоточенны в тебе. вся мораль на твоей совести. Нет лжи и страха. Нет границ. Нет материи. Ценно быть честным. Честным с собой, честным с другими. Делать добро, дарить любовь. А всё остальное - говно. Потому что мир полон говна и его не изменить. Он и есть говно. Я это до сих пор вижу кругом. Сейчас уже вокруг меня появляются люди, чьи ценности соизмеряются с количеством заработанного бабла... есть те, кто парится над сохранением озонового слоя - тоже не утешительно, психов много самых разных. И те, и другие мелочны в своих стремлениях.

Я не взлетел тогда. Не взлетел потом. Потом было особенно тяжело взлететь. Теперь я не умею летать. Теперь уже всё чаще мысли приходят о тех, кто после меня будут думать о полётах. Но мне страшно пускать их в этот мир. И вроде надо, и страшно...И вроде и вроде...

Мы с моим дедом ходили на озеро (точнее местную лужу-пруд) ловить рыбу. Рыба в основном состояла из мелких особей... Пруд высыхал высыхал и теперь там почти ничего не осталось, кроме водорослей и болота. А дед не видит теперь ничего. Он просто ослеп. Я помню как мы с ним играли в футбол и в пин-понг. А теперь ему приходится направлять руку, чтобы он насадил на вилку картошку или что-то там ещё на тарелке. И ему неудобно и грустно, и всем, но он ещё шутит. И в том числе по поводу своей слепоты. А кто ослеп? Он не видит... а мы? Что мы видим? Что мы видим???

Что мы видим в повседневной жизни? Видим мы небо, деревья, землю, видим ли мы движения, взмахи крыльев, движение воздуха? Потоки... потоки машин, потоки людей. Это движение заполоняет наше сознание. Эта ускоренная промотка... Потоки людей взад вперёд... На работу с работы. Из офиса в офис. маленькие мирки, в каждом из которых происходит своя жесточайшая борьба за выживание, похлеще дикой природы. предательства и интриги. В каждом офисе, в каждом здании, в каждом городе, в каждой стране. на каждом материке... на планете каждой. Это всего лишь точка на карте вселенной которая когда-нибудь исчезнет вместе со всей своей историей, ради которой было погублено столько людей. И на уровне вселенной не так уж и много времени отпущено. А всё равно строят памятники и режут судьбы ради воздвижения себе их.

Я взлетаю... нет. Это меня тащит по земле и зарывает дальше вниз. Головой дальше вниз. Летать!

(апрель 2008 Philosof)